2026-04-23

Это детали

Чтобы получить настоящее мнение о чем-то, нужно сначала понять значительный объем информации об этом чем-то. Понимание того, что именно вы чувствуете дает возможность сказать, что именно вы видите, и это дает право на настоящее мнение. Настоящее мнение, даже если оно ошибочно, в любом случае интересно, даже если не сформулировано до конца. К примеру, можно немного радоваться в целом неприятному событию, или чуть-чуть грустить от чего-то радостного.

Однако в наши темные времена строгой-из-трех-или-максимум-пяти-буллетов-коммуникации и экономики внимания такой подход замещается бинарной оценкой (- «‎мне понравился этот фильм!» - «‎нет! этот фильм полный отстой» - «‎почему?» - «‎да просто в целом»). Бинарность конечно приводит к некоторым выгодам, но еще влечет множество потерь. В частности бинарность оценки может означать, что нам все равно.

Отсутствие нюансов в повседневных разговорах имеет множество источников, думать или писать о которых мне не очень интересно: для целей текста давайте договоримся, что нюансы - важны, но мы в своей лени часто воспринимаем что-то как целое, а не как совокупность разного.

Иногда люди, которые знают о существовании деталей и нюансов все равно не могут сформулировать, что на самом деле чувствуют от увиденного. В этом случае, они стараются что-нибудь выдумать, чтобы не чувствовать, что сами себя обокрали и недостаточно почувствовали увиденное.

К примеру, когда я слушаю рассказы о не-европейских культурах от очевидцев, они звучат примерно так: «‎Боглоки дают деверю одного быка каждый второй сезон дождей, а потом выкалывают себе глаза в жертву Ра-дум Тра-са, богу третьего по высоте вулкана острова, чтобы их потомок мог жениться».

А когда читаешь ученого автора о том же событии, буквы складываются примерно в такое предложение «Боглоки обеспечивают межпоколенческий рыночный обмен, в котором все платят оптимизированную на момент транзакции цену за продолжение экономических отношений с кланом супруга; они демонстрируют соответствие принципам должной осмотрительности через невозвратный и сверхзатратный сигнал самоповреждения, создающий общественное согласие о том, что наследующие положение и статус жрецы вправе выступать арбитрами в спорных ситуациях внутри административной единицы, и постоянные жители поселения будут соблюдать вынесенное жрецами решение».

Наверное это действительно так, и очень важно сопротивляться искушению думать о чужих культурах как о нелепых дурачках, не знающих, что жениться можно даже тогда, когда у твоего дедушки оба глаза на месте. Но когда читаю что-то такое, я переживаю, а не пытается ли ученый засунуть чужой уклад в свое понимание рационального поведения, по пути утрачивая некоторые нюансы?

К примеру есть точка зрения о том, что у многих стран есть Король, потому что общества, имеющие единый центральный узел структуры управления способны координироваться лучше, чем общества, в которых его нет, пожизненный статус Короля способствует выстраиванию долгосрочной стратегии развития всей государственной системы, наследование власти способствует сохранению государственности из-за отсутствия споров о престолонаследии, предотвращает гражданскую войну и гарантирует, что текущий Король передаст власть следующему королю, и поэтому страна с Королем будет наращивать ВВП, и все будет хорошо.

И есть другая перспектива, в которой у многих стран есть Король, потому что в какой-то момент офигительно жестокий чувак собрал группу других не менее жестоких чуваков, убил всех несогласных, и теперь может жить в огромном дворце, есть лучшую еду, и больше ничего не делать. А если кто-то ему в этом мешает, то Король организовывает отрубание головы, иногда в промышленных масштабах.

По большому счету мне неизвестно, как дело обстоит взаправду.

Все отличаются от нас

Есть клевая книга Дэвида Фридмана, которая называется «Правовые системы, сильно непохожие на нашу». Суть там примерно такая.

Жертва преступления, по сути, не имеет экономического стимула наказывать преступника: если ты сжег мой дом, а я тебя за это убью - дом не восстанет из пепла волшебным образом. Если ты украл у меня красивый камень - я попробовать украсть его обратно у тебя, а могу попробовать украсть у кого-то еще, с примерно тем же результатом.

С другой стороны, общество заинтересовано в том, чтобы преступники наказывались, а мирные люди чувствовали себя в безопасности, рожали новых людей и растили ВВП разными способами.

Обычно теоретики экономики, государства и права предлагают решать этот вопрос с помощью Государственного Вмешательства. Но предположим, что для вас это не вариант: вы живете в середине ледяной пустоши на крайнем севере, или государство вас не любит, потому что вы родились с определенными признаками, или на высших ветвях власти в вашем государстве офигительно жестокие Короли, которые с трудом произносят слово «‎закон» и уверены, что оно означает «‎за один раунд игры в кости».

Согласно мнению автора, разные общества по разному реагируют на эту проблему, примерно как биологический организм отвечает эволюцией на возникшие у него трудности.

К примеру, румынские цыгане, исторически рассеянные по разным странам с разными правилами и законами были не очень довольны тем, как работают правила в странах, в которых они живут. Поэтому они придумали свой собственный набор правил, и некоторые из них назвали себя «‎судом» и заявили, что отныне будут выносить приговоры относительно других румынских цыган. Правда, с точки зрения государства это не работает: как себя не назовешь во время исполнения смертельного приговора Король все равно будет считать тебя убийцей с нестандартным брендированием. Поэтому румынские цыгане организуют суды («‎крисы»), высшей мерой наказания которых является не отрубание головы, а изгнание из цыганской общины, и полный запрет на контакт с наказанным для общины.

Традиционно многие цыгане верили в «‎мариме»: это что-то вроде жуткого загрязнения или вируса, который поражает людей, не соблюдающих верные ритуалы. Если ты не загрязненный, но контактируешь с загрязненным - тебе передается зараза. Суд (крис) может вынести решение о том, что отныне и навеки ты загрязнен: тогда цыгане перестанут с тобой общаться, чтобы не заразиться, а не-цыгане заражены по-умолчанию, так что вариант с интеграцией в чужое общество для цыгана тоже не самый приоритетный. С другой стороны, «‎гаже» (то есть, не-цыгане) считают подвергнутого наказанию необразованным мошенником-конокрадом, потому что так уж заведено, и со своей стороны не раскрывают братские объятия для интеграции в новое общество.

Другая структура, живущая по законам чуждого общества - амиши. Базовая единица сообщества амишей - «‎конгрегация». Достаточно крупные для поддержания нескольких церквей поселения будут иметь множество конгрегаций, расположенных вперемешку, и каждая конгрегация будет относиться к определенному приходу, во главе которого будет стоять епископ. Каждая конгрегация будет иметь свой свод правил, включая правила по разрешенному использованию технологий. Если амиш нарушает правила конгрегации (к примеру, его уличают в прелюбодеянии или хранении граммофона) - конгрегация может его изгнать с тем же результатом, что и у цыган.

Формально конгрегация демократична; на практике, конгрегация голосует так, как хочет епископ. Но поскольку в одном поселении обычно несколько конгрегаций амишей - это не такая уж и большая проблема: несогласные могут просто поменять конгрегацию, и акцептовать новые законы.

Получается, что амиши живут на конкурентном рынке норм, в мире, знакомом нам по кафе, магазинам и ресторанам: если нам плохо в одном месте, мы перестаем туда ходить, оставляем плохой отзыв, и начинаем ходить в другое, без возможности изменить сами правила любого из заведений.

У амишей, конечно, есть возможность просто выйти из конгрегаций и устроиться на обычную работу в айти, и свободно использовать граммофон когда заблагорассудится. На практике это затруднительно.

В самой европейской культуре мира, Англии 18 века, было правительство и судебная система, но прокуроров, по сути, не было. Любой желающий мог привести преступника в суд, но если приводить никто не хотел, то преступник не преследовался. Поиск преступника и сам суд требовали кучу ресурсов и были неблагодарной задачей. Правительство же по понятным любому современному человеку причинам не особо хотело тратить ресурсы на содержание преступников в тюрьме, поэтому они либо вешались (если преступление подразумевало повешение), либо миловались (если преступление было не таким уж и тяжким). В такой ситуации довольно сложно чувствовать себя в безопасности, особенно если у тебя есть какой-никакой капитал.

Поэтому состоятельные люди объединялись в группы взаимного страхования и защиты. Каждый участник платил в общую кассу страховой взнос, и если кто-то из группы становился жертвой преступления, группа использовала эти деньги, чтобы нанять обвинителя и судить преступника. Еще члены групп публиковали новости о своем участии в газетах, чтобы сообщить всем, что грабить их - ужасная идея (и это ставит интересный вопрос о роли умения читать в жизни английского бандита 18 века).

Это конечно не решает вопрос бинарности наказания: поскольку мало кто хочет быть повешенным за кражу мешка солода, то когда судебный процесс запускался, наемные обвинители обычно заключали сделку с преступником. Преступник давал обвинителю взятку, и обвинитель смягчал обвинения в суде. Размер взятки варьировался в зависимости от того, сколько правонарушитель мог заплатить, тяжести его преступления и обстоятельств дела (и, следовательно, вероятности того, решит ли английский судья преступника повесить, или все таки помиловать).

Звучит жутко коррумпировано, на деле же выходит, что у жертвы преступления появится экономический стимул участвовать в обвинительном процессе: свои расходы и ущерб он покрывает через взятку, которую получает обвинитель, чтобы впоследствии выдвинуть мягкое обвинение, которое позволит преступнику избежать повешения и получить помилование.

Исландия в районе 10-13 веков находилась в том же положении, что и румынские цыгане: вроде как есть законодательный орган, какие-то суды, но исполнительной ветви власти по сути не существует. Но в отличии от цыган проблема была не во внешнем угнетателе: исландцы тогда представляли из себя кучу живущих за укрепленными стенами людей с топорами, к которым просто страшно соваться без сопоставимой кучи других людей с топорами.

Если верить сагам, которые исландцы написали сами про себя, так вышло, потому что некто Харольд с прекрасными волосами (его так и звали, Харольд Прекрасноволосый) захватил власть в Норвегии, после чего некоторые норвежцы решили, что они не так уж и хотят конкурировать в красоте волос с этаким франтом, и уехали в Исландию.

Если исландец считал, что произошло преступление, он шел в суд и самостоятельно вел дело. Если суд выносил обвинительный вердикт, то преступник должен был понести наказание.

Обычно в качестве наказания выступал «‎вергельд». Вергельд - это штраф выплачиваемый потерпевшему, или его семье; даже убийства наказывались таким штрафом. Предположим, суд вынес решение, и преступник должен заплатить. Если он платит - все отлично, все довольны. Проблемы начинались, если преступник не хотел платить: в этом случае, потерпевший садится в сани, едет в суд, и суд объявляет преступника вне закона. После этого, любой может совершенно безнаказанно убить преступника, и забрать себе все его имущество, включая средства для ухода за волосами. Еще было промежуточное наказание в виде изгнания на три года, оно называется мелодичным словом fjörbaugsgarðr, оно плохо вписывается в тему текста, мне лень про него писать, поэтому опустим.

Предположим, что потерпевший гораздо слабее преступника в драке на топорах. Исландия решала эту проблему тем, что давала потерпевшему возможность продать право преследования преступника любому желающему и способному заэнфорсить наказание. В этом случае покупатель права вооружается и едет к преступнику взыскивать с него вергельд. Иногда на этом все и заканчивается, но иногда происходит драка, и тогда каждое нанесенное группой преступника увечье или смерть становится предметом отдельного иска, что влечет за собой каскадный экономический эффект: рано или поздно потенциальный вергельд станет очень большим, у преступника появится много врагов, от него отвернутся друзья, и справедливость восторжествует.

Если же речь идет о крайне богатом и социально успешном преступнике, система не сработает: положим, 50.1% экономики находится в группе преступника: остальные 49.9% не-преступной экономики не смогут взыскать вергельд, потому что в группе преступника сосредоточено больше денег, а значит и власти, а значит и топоров.

Так и произошло в Эпоху Стурлунгов: деньги и власть сконцентрировались в руках нескольких сопоставимых групп элит, они начали совершать преступления налево и направо, система взыскания перестала работать из-за острого недостатка свободных топоров, и после 40 лет непрерывных междусобных конфликтов подуставшие от ситуации любители анархо-капитализма передали власть норвежскому королю.

Вывод из этих всех историй довольно простой: общество в основном не готово к значительному количеству преступлений. Все описанные системы работали на допущении, что в основном люди не хотят нарушать правила: как только в Исландии появились группы, желающие нарушать правила - система сразу сломалась. Потрясающая неэффективность решения сложных правовых проблем свидетельствует не о том, что люди тогда были глупенькие, а о том, что сложных правовых проблем особо не было. Возможно, это связано с не слишком сильным экономическим расслоением общества, а может быть и с чем-то еще.

Кроме того, большинство судебных ритуалов выглядели очень сложно: «‎если совершено преступление, три старейшины, 12 жрецов, родители и свекры участников собираются на Специальном Священном Поле, поднимают флаг из Редкого Материала, и совещаются, пока не придут к решению».

Это нормально, когда преступления совершаются раз в год: если же они случаются почаще, то участникам судопроизводства можно, в принципе, с Священного Поля уже и не уходить.

Второй вывод - нюансы важны. Если система предполагает бинарность последствий (повешен / помилован) - работать она будет плохо, все будут друг друга грабить, и справедливости не будет.

И еще все описанные в книге правовые системы видят преступление как большую аномалию, как что-то, что случается нечасто, не со всеми, и требует активного вмешательства государственной системы, и если уж система устроена таким образом, что у нее нет нормального инструмента принуждения - она все равно принудит, но своим уникальным способом. Дополнительная мысль вслух - я глубоко сомневаюсь, что описанные Фридманом правовые системы когда-либо работали так чисто, как он описывает.

Бали отличается от всех

Если на Бали вы построите дом не на той стороне двора, тела членов вашей семьи не смогут быть кремированы, а покойные родственники не смогут переродиться. Есть правила пространственной ориентации - «каджа» (к священной горе Агунг) и «‎келод» (к океану, на определенных пляжах которого сжигают тела мертвецов), и если спальня расположена в каджа-части, а кухня в келод-части, это неправильный порядок, и неправильный порядок влияет на посмертную судьбу всех обитателей дома. Конечно же можно сказать, что это глупое суеверие, и спальня будет тут, а кухня будет там, потому что так решил архитектор Билл, но вашего соседа это не переубедит, а сосед голосует на сангкепан.

Сангкепан - это собрание общины, которое происходит раз в балийский цикл «wuku» , который равен 35 дням (у балийцев есть несколько параллельных календарей, и все они важны одновременно, что, видимо, не представляет для балийцев какой-то проблемы). На сангкепане разбираются вопросы вроде вашего неправильно ориентированного дома. Решение будет вынесено тут же, и обжаловать его, в общем, негде: индонезийское государство в эти дела не вмешивается, а выше сангкепана только боги, но боги, как правило, согласны с решением сангкепана.

Это первое, что надо понять про Бали: государство - один из арбитров, и вовсе не главный.

На Бали есть индонезийская полиция, государственные суды, индонезийский уголовный кодекс. Все это работает примерно как везде: если вы убили человека, вас посадят. Непонятная часть начинается, когда вы строите дом не туда, не являетесь на обязательную общинную работу при подготовке к храмовому празднику, женитесь на женщине из неподходящей родовой группы (или в худшем случае касты), или ваша корова пожрала чужую траву. Все эти вопросы глубоко безразличны государству индонезийскому, но очень важны для общины, и община вас за это накажет, и наказание будет исполнено, и никакой индонезийский полицейский никогда не приедет вас спасать, потому что полицейский сам балиец, и он сам живет в деса адат, и он понимает.

Высшая мера наказания внутри обычного права (которое называется «‎адат») - «канорайанг», то есть изгнание. Штука выглядит довольно мягко: ну не можешь ты быть членом общины, можно просто переехать, но вместе с изгнанием наступают некоторые невосполнимые потери. Подвергнутый ‎канорайангу балиец теряет долю в общинной земле, которую обрабатывал (и которая ему не принадлежит, но которую он держит вследствие уже своей принадлежности к определенному деса адат). Он теряет доступ к храмам деревни, и храмовой жизни. Он теряет право быть кремированным по балийскому обряду, его душа никогда не освободится, и он не переродится. Его семья (включая уже мертвых, но еще не кремированных родственников) несет тоже самое наказание.

Если проводить аналогии с Исландией, то это все выглядит как система, которая должна регулярно применять канорайанг и держать всех в страхе. На самом деле канорайанг почти никогда не применяется: балиец знает, что в самом крайнем случае ему грозит канорайанг, и поэтому он приходит на аяхан (обязательные общественные работы), платит взносы на храмовые церемонии, не ссорится с клиан банджар (главой адата) и строит кухню туда, куда полагается.

Еще интересно, что в рассмотренных в первой части сообществах по одной системе: у балийцев их три.

Первая - индонезийское государство с достаточно понятной даже без знания бахасы структурой. Вторая - адат, обычное право, слитое с балийским индуизмом и храмовой жизнью. Третья - банджар, соседская ячейка на несколько десятков домохозяйств: в каждой административной единице будет множество банджаров. Три уровня с тремя разными юрисдикциями, тремя разными типами легитимности, тремя разными способами применять санкции. Если у вас украли мотоцикл - идете в полицию. Если сосед пасет корову на вашем участке - идете в банджар. Если вы нарушили ритуальную чистоту - идете к клиан адат. Если кто-то попытается применить не ту юрисдикцию не к тому вопросу, все три системы будут настойчиво переправлять запрос по верному адресу.

А еще на отдельном месте в островном укладе стоит «‎субак» - система социально-технического управления ирригацией, построенное на философии «‎Три хита карана» : каждое действие с рисовым полем сопровождается общинной церемонией в полевом храме («‎Пархангян»), решения о закрытии и открытии заслонок и ширине потока выполняются коллективно («‎Павоган»), а техническое обслуживание дамб и каналов лежит на всей общине («‎Палимахан»).

Субак для постороннего человека выглядит примерно как история с выкалыванием глаз, имевшая место в вымышленном племени Боглоков из начала текста: куча ритуалов, все исходит из религии (и священников), и наверняка можно сделать лучше, рациональнее и удобнее.

В 1970-х годах правительство Индонезии решило провести Зеленую революцию. Новые сорта риса, оптимизированные графики полива, централизованное управление ирригацией. До этого субаком никто централизовано не управлял: даже главный водяной храм не мог влиять на действия внутри отдельных поселений.

Правительство посмотрело на все это великолепие и решило, что ритуалы - суеверие, эти решения случайные, водяные храмы никому не нужны. Заменили субак агрономами с PhD и собственным расписанием полива. В результате урожаи упали, началась эпидемия паразитов (субак синхронизировал посадки по всему бассейну рек так, чтобы вредители не успевали размножаться), и правительство (что кстати бывает нечасто) совершило рациональный шаг и начало плавно отступать назад.

Эту историю подробно разобрал Стивен Лансинг в Priests and Programmers. Он же с достойным уважения вниманием к нюансам показал, что значительная часть знаний, имеющих отношение к управлению любыми ресурсами может быть невидимой и будет невидимой, и оцифровать их через ки пи ай и оу кэ эр любой сложности невозможно, и определить соразмерность в ритме ритуалов и орошения не может никто, кто до этого всю жизнь не посвятил прослушиванию причудливого балийского гамелана, а даже если эту соразмерность определить и попробовать поменять - любые изменения приведут к множеству неожиданных и критичных для закрытого биома последствий.

Так вот, про три системы: отличие от амишей и румынских цыган в том, что балийская структура направлена на поддержание себя, а не на изоляцию от другого.

Государство не может управлять Бали без адата, потому что у государства нет ритуального авторитета, и балиец слушает, в первую очередь, свой адат. Адат не может обойтись без государства, потому что не умеет в серьезное насилие и принуждение, и когда надо кого-то посадить, нужна полиция, причем по возможности с деса адат преступника напрямую не связанная. Банджар не может работать без адата, потому что его решения опираются на ритуальный порядок, который держит деса адат. А адат не может работать без банджара, потому что на уровне деса невозможно знать, чья именно корова съела чью именно траву.

При этом нельзя смотреть на систему как сконструированный механизм разделения властей: никто не садился и не описывал конституцию полива рисовых террас, и не проектировал расписание праздников таким образом, чтобы держать клещей и комаров в узде. Три системы просто существуют одновременно, и каждая зависит от других в вопросах, где ее собственная легитимность не работает.

Это все существует уже лет пятьсот минимум, в самых разных внешних условиях. Голландская колонизация, японская оккупация, массовые убийства 1965 года, интеграция в индонезийскую государственность, туристический бум, превративший остров в одно из главных направлений любителей чила со всего мира, и три системы все еще здесь, все еще переплетены ровно так же, как были переплетены, когда голландцы впервые увидели балийский ритуал и решили, что аборигены занимаются чем-то малопродуктивным.

В теории, любое сплоченное общество вроде амишей может построить правовой порядок поверх государственного. С другой стороны есть целый остров на четыре миллиона человек, который внутри себя живет по собственному праву, и индонезийское государство об этом знает и молчит, потому что если начнет спорить - проиграет, как проиграло с зеленой революцией, потому что не знает нюансов, и не хочет знать нюансов, а даже если бы и хотело - все равно бы не смогло все осмыслить.

Потому что правил на самом деле очень много.

Например, упомянутый балийский календарь: на самом деле это два календаря одновременно, и оба важны, и они не совпадают.

Первый - «павукон», 210-дневный цикл из нескольких параллельных недель разной длины, так что у каждого дня одновременно несколько имен. Комбинация этих имен определяет, что в этот день можно и нельзя делать: жениться, копать колодец, начинать строить дом, проводить кремацию, сажать рис. Есть отдельные специалисты, которые читают календарь и говорят, когда чем заниматься можно, а когда не стоит. Второй - «сака», лунный календарь индийского происхождения, по которому считают Ньепи (новый год) и большие праздники. Некоторые вопросы регулируются одним, некоторые - другим, а некоторые требуют, чтобы совпали благоприятные даты в обоих. Это, среди прочего, означает, что серьезные правовые вопросы вроде «когда подпишем договор» может иметь ответ «ну точно не в ближайшие полгода, потому что благоприятного дня нет».

А еще кремация на Бали - это не похороны, а отдельный общественно-правовой процесс поважнее даты договора.

Когда балиец умирает, его тело на время хоронят. Кремация, которая освобождает душу для реинкарнации, может произойти через месяцы или годы, в зависимости от (а) благоприятной даты по обоим календарям и (б) возможности собрать деньги, потому что правильная кремация очень дорогая. Небогатые семьи часто ждут, пока в деревне наберется достаточно покойников для коллективной кремации, которую проводят раз в несколько лет: это делится на всех и получается дешевле.

То есть у вас есть промежуток между смертью и кремацией, в котором человек как бы мертв, а вроде как и не до конца, поэтому занять его место нельзя, но и функцию свою он уже не выполняет.

Обычно наблюдая такие ситуации, ученые люди пишут свой ученый вывод в духе «это эффективный способ решить проблему X». Применим его к отсроченной кремации: это эффективный способ распределить расходы на ритуал во времени и между семьями в ситуации ограничений, связанных с сложными аграрными условиями и недостатком земли, подходящей для захоронения и изолированной от пресноводных источников воды.

Вот тут нужно остановиться.

Западное право устроено так, что события точечны. Смерть случается в такой-то день и час. С этого момента человек - покойник, его жена - вдова, его дети - наследники. Может быть спор о том, был ли он дееспособен в момент составления завещания, или о том, кому достанется дом, но сам факт смерти и ее последствия определяются мгновенно (ну кроме конечно случаев пропажи без вести, но они тоже плохо вписываются в текст так что забудем, как мы уже забыли про мелодичное исландское слово).

Время в западном праве работает как щелчок выключателя: вы либо женаты, либо нет. Вы можете владеть имуществом в будущем, или могли владеть им в прошлом, но не владеете и не владеете им одновременно. Решение либо вступило в силу, либо нет.

Балийское право устроено иначе. Между смертью и кремацией есть период, в котором человек уже не живой, но еще не вполне мертвый: его душа не освобождена, выполняемая им функция в семье и банджаре никем не занята, ритуальная позиция семьи не пересобрана. Такой период может длиться годы, и пока он не завершен, наследственные расчеты, новые браки и другие важные штуки могут быть невозможны.

Это значит, что многие действия, которые в западной структуре предполагают скорость, на Бали получают возможность осесть и немного, пару-тройку лет, промариноваться. Наследственный спор, который в современном обычном для нас суде начнется через месяц тут может подождать пять лет до коллективной кремации, и за пять лет половина спорщиков успеет умереть, помириться или просто забыть, из-за чего ссорились.

Таких деталей в балийской системе довольно много, и все они работают в одну сторону: события зачастую не имеют начала и конца, решения тоже, статусы перетекают друг в друга, и все это в совокупности работает не столько с титулами, правами и обязанностями, сколько с течением времени как такового.

К примеру, у вас есть долг.

В определенных случаях, он может принимать форму ипотеки: семья, не способная выполнить храмовые обязательства (например, после разорения), может формально «встать под защиту» более богатого рода или храма в обмен на помощь с взносами и ритуалами. Семья сохраняет все права и все имущество, включая свой кусок земли, но возникает долг ритуальной благодарности, который передается поколениями и проявляется в обязанностях участвовать в ритуалах защищающего рода. Положим, ваш предок был беден, или не слишком внимательно следил за субаком: никто ему ничего плохого не сделает, но на триста шестнадцатом одалане подряд вы платите взносы за ремонт храма, принадлежащего семье, которая спасла вашу семью от голода в 1743 году, подарив мешок риса.

Внимательный читатель может узнать тут эволюционировавшее в правило частное решение: как только появляется проблема бедной семьи, не способной платить храмовые взносы, появляется и институт, решающий проблему с плюсом для обеих сторон. Богатый род получает ритуальных клиентов и расширение сети влияния. Бедный род получает выживание. Система в целом не выталкивает бедных через канорайанг, а встраивает их в структуру зависимости, растянутой между поколениями, и до конца времен.

Наказание тоже не происходит сегодня, или завтра, или третьего января. Канорайанг существует как предельная угроза, и у него понятно есть конкретная дата вступления в силу, но он применяется редко; повседневная регуляция идет через более мягкие меры: отстранение от храмовых ролей, социальное давление, и другие штуки, у которых нет даты начала и конца.

Даже проигрыш в суде не всегда окончательный. Есть классическая для гражданского права задача: на границе двух участков выросла яблоня, корни на участке одного соседа, плоды свешиваются на участок второго, и он, пользуясь случаем, с большим аппетитом их ест.

В балийских реалиях такая проблема будет решаться не через суд. Вопрос вынесут на сангкепан, там старейшины посмотрят на участок, яблоню (или иное плодовое дерево, более характерное для джунглей), и, если я правильно понял, как это обычно устроено - вынесут решение, которое никогда не будет полной победой одной из сторон. К примеру, яблоки будут принадлежать соседу, на участок которого свешиваются ветви, но этот сосед должен будет забрать на себя часть церемониальных обязанностей владельца участка с корнями.

Такое решение - эффективный способ решить проблему острых конфликтов.

Абсурдное решение для привыкшего к западной системе человека выполняет функцию создания легкого ощущения несправедливости: оно позволит проблеме не превратиться в вечную обиду (которая обычно случается, когда дело выигрывает кто-то один), и вместо обиды и следующей за ней вражды с соседом балиец получает еще одно правило, которое, по большому счету, не слишком сильно влияет на жизнь. В обществе, где ваши с соседом семьи ходили в один и тот же храм на протяжении пятисот лет хорошее решение проблемы - это такое решение, после которого вы сможете ходить в один храм следующие пятьсот лет.

Такая устойчивость имеет свою цену: например, до 1976 года супруга не могла инициировать развод. Если ты родился не в семье наследственной аристократии, то богачом или политиком тебе скорее всего не стать. Если ты по каким-то причинам не хочешь детей, то в системе, где весь правовой статус завязан на участии в родовых храмах и на передаче этого участия детям, никакой канорайанг не нужен: тебе не достается никакой роли, и ты маргинализируешься сам.

И еще ты платишь за ритуалы сильно больше, чем можешь себе позволить.

У балийской системы нет отдельной опции «частичный выход»: есть только «ты в системе» или «‎пока-пока».

Другая интересная штука - пура кавитан, родовой храм.

У большинства балийцев есть два типа храмовой принадлежности. Первая - к храмам их деса адат, которые определяются местом жительства. Это мы уже разбирали. Вторая - к пура кавитан, храму их рода, который может быть физически расположен где угодно на Бали, часто в деревне, откуда род пришел много поколений назад. Балиец обязан участвовать в храмовых праздниках («‎одалан») своего пура кавитан, независимо от того, где он сейчас живет. Это может означать, что балиец из столицы раз в 210 дней едет в деревню на другом конце острова, чтобы присутствовать на празднике в храме, в котором его покойный прадед был в последний раз шестьдесят лет назад.

Это создает любопытную структуру: у балийца есть две территориальных структурных принадлежности, которые существуют независимо. Права и обязанности по ним не совсем совпадают, и иногда конфликтуют. Если дедушкин род переехал в деревню А, а внук живет в деревне Б, и в деревне А планируется большой храмовый ремонт, требующий взносов от всех потомков рода - внук должен платить, даже если в деревне А никогда не был. Если он не платит, его род в пура кавитан отмечает это, и последствия будут на уровне рода, а не на уровне его текущей деса адат.

Англичанин 18 века века состоял в одной группе страхования имущества, или ни в одной. У балийца - всегда минимум две одновременные общины, между которыми он всю жизнь лавирует. Исландец терял статус, если его объявляли вне закона в его территориальной ассоциации «‎годорд». Балиец, потерявший статус в деса адат, сохраняет его в роду. Балиец, потерявший статус в роду (это сложнее, но возможно), сохраняет его в деса адат. Полная социальная смерть требует одновременного изгнания из обеих систем, и это крайне редкое событие.

Еще один факт, который слабо подходит под мои (и ваши) представления о том, как все должно быть.

В балийском индуизме есть концепция педаньян. Это специальный статус человека, который провел определенные очистительные ритуалы и после этого имеет право участвовать в более сложных церемониях и, главное, передавать ритуальные функции следующему поколению. Становление таким человеком («‎педандой») не столько связано с образованием, сколько с обязательствами пожизненного ритуального поведения. После посвящения педанда не может есть некоторые продукты, не может спать с женой в определенные дни, не может входить в определенные места и обязан проводить определенные ритуалы в определенные дни.

Вопрос: зачем кому-то соглашаться на такую жизнь? Ну, во-первых это престижно: педанда получает социальный статус, бесплатные услуги, и главное - власть. Педанда - единственный, кто может проводить сложные (оплачиваемые участниками) ритуалы.

То есть педанда - это платный эксперт по обрядам, можно сказать целый Внешний Консультант - владелец Лучших Практик Рынка с сертификатом в виде личного ритуального посвящения и пожизненной обязанностью поддерживать этот сертификат через собственное поведение.

Теперь представим юриста, который поддерживает свое право писать договор тем, что каждый день встает в 5.30 и не носит желтые носки. На Бали такая система работает в педаньяне, и услуги педанд никогда не падают в качестве, потому что любые ошибки педанд будут заметны соседям: съел свинину - плохо знаешь правила, мы больше не придем к тебе за консультацией по их соблюдению. В общем ситуация сапожника без сапог, которую можно частенько наблюдать на европейском рынке профессиональных услуг тут невозможна.

Ключевое наблюдение тут такое: система, эволюционировавшая под давлением сложных условий не обязательно будет двигаться в сторону равенства или свободы. Знаю-знаю, очень свежо.

О чем это я

Системы, которые я усердно описал выше, работают на ощущении практической мудрости: участники системы, как и внешний наблюдатель, не знает, кто разработал правила; в некоторых из них прямо заявляется, что это было дело рук бога. На самом деле, неизвестно даже почему правила работают: что будет, если отменить новый год Ньепи, и почему он настолько важен, что нарушителей тишины готовы побить палками, а потом арестовать?

Многие из этих систем требуют слишком много странных взаимосвязанных частей, чтобы быть делом рук одного человека, или даже группы людей: примитивные земледельцы знали каждую мельчайшую деталь того, когда именно сажать какие культуры, как использовать микровариации качества почвы, знали нелепые (но почему-то работающие) трюки вроде закапывания рыбьих голов в землю. Обычные парижане в районе периода реформации органически строили дома, лавки и улицы в правильных фрактальных паттернах, максимизирующих некоторую меру качества жизни.

Это все можно отчасти объяснить штукой, которая называется Культурная эволюция: это гипотеза о том, что общество эволюционирует подобно биологическому организму. Сначала оно попадает в ситуацию ограничений, потом отращивает себе специальные приколы, которые помогают обществу в этой ситуации нормально существовать и функционировать. Конфликт - наиболее плодородная почва для такой эволюции.

Большинство развитых правовых структур (с юристами, кодексами и прочим прочим прочим) несут следы происхождения из систем разрешения конфликтов с помощью кровной мести, которая может быть самой базовой формой права.

Изначально она работает так: «если мне понравился, а вам не понравился фильм (неважно, по какой причине), я попытаюсь вас убить». По мере экономического расслоения система эволюционирует в «если вам не понравился фильм, все в моей семье попытаются вас убить». Это звучит неперспективно: в среднем, люди очень не хотят, чтобы убивали членов их семьи. Поэтому мы приходим к еще более продвинутой версии: «если вам не понравился фильм, нам лучше найти какой-то способ рассудить наш спор, иначе все в моей семье попытаются убить всех в вашей семье».

При этом, такие системы изначально не рассчитаны на ситуации, в которых по поводу фильмов возникают сильные разногласия. Споры бывают, но редки, да и санкция за само возникновение спора настолько серьезна, что благоразумные люди при обсуждении просмотренных фильмов избегают говорить про нюансы, потому что нюансы влекут разногласия, и интуитивно кажется, что разногласия приведут к ситуации, в которой кто-то должен будет умереть. Такими уж мы эволюционировали.

Балийская система стоит особняком: «если вам не понравился фильм, будем долго и подробно обсуждать ваши и мои впечатления, а в крайнем случае, если мы не найдем общий язык, с вашей семьей никто не будет общаться, а душа вашего прадеда никогда не обретет перерождение, и вы не сможете выращивать свой рис, и вы больше не придете в храм, в который ходили еще до того, как научились ходить».

Избегание нюансов позволяет находить взаимосвязи там, где их нет: мне нравится этот фильм, тебе нравится этот фильм, значит теперь мы друзья. Это избегание также помогает делать выводы, которые не заложены задачей: в календаре есть полторы сотни праздников, следовательно, никто не хочет обрабатывать рисовое поле.

Желание сделать бинарный вывод и ловко заявить о нем исходит из того, что угрозы для жизни от таких выводов нет, и можно избавиться от лишних нюансов, а если что-то не так - уйти.

Если свести это все в одну фразу, получится так: западное право оптимизировано под общество, из которого можно уйти; балийское - под общество, из которого уйти не захочется. В обществе незнакомцев хорошее решение - это решение окончательное, потому что после него стороны расходятся и больше не пересекаются.

А если уходить не хочется, лучше конечно ничего слишком сильно не решать.